of birds and serious business

 

of birds and serious business

хотя, если вдуматься, то использовать пчёл как нравственное мерило — идея всецело ебанутая

— рядовой трутень №356492, что вы там читаете?
— я? читаю? э-э-э, ну… драму про взросление… становление…
— покажите-ка обложечку.
— обложечку? да я из интернета распечатал…
— я вижу там жирным шрифтом название.

пауза.

— вы знаете, офицер, представление, будто бы произведение исчерпывается тем, что заявляют автор и маркетологи, всегда казалось мне нелепым. в конце концов, каждый способен почерпнуть из него то, что вовсе никуда не закладывалось, что удивило бы даже, может, и самого писателя…
— название, рядовой трутень №356492.

пауза, вздох.

— «гарри поттер».

пауза.

— рядовой трутень №356492.
— послушайте, товарищ офицер, я…
— рядовой.
— там в современных декорациях раскрываются вечные темы! предательство, цена самоуверенности…
— рядовой! каков наш девиз?

вздох.

— «всё фигня, кроме нас».
— так точно, рядовой трутень №356492. что это значит?
— товарищ офицер, но популярность же ещё не повод записывать книгу…
— фигня, рядовой трутень №356492! это фиг-ня!! вам показывали списки литературы, рядовой трутень №356492? вы их учили?
— да.
— для кого, скажите на милость, их составляют?
— я не…
— для кого? для кого?! отвечать! для кого том за томом ныл Сартр? для кого всю жизнь не трахался Кант? для кого, скажите мне, Барт автора убил?! для рядового, который вместо этого будет читать фигню?!

пауза, глубокий вдох. офицер поправляет галстук:

— ладно, рядовой трутень. нет, нет, умолкните, меня не интересуют ваши оправдания. вы сами знаете, что из этого следует.
— товарищ офицер, умоляю!..
— да-да. вы теперь следующий в очереди на сношение.
— товарищ офицер, нет! прошу вас, нет, только не сношение! я ведь только самую малость… я… я ещё так молод!

пауза. с усмешкой:

— ничего. молодость — пора любви. так ведь в вашей фигне пишут?

тишина. в тишине слышно, как начинает всхлипывать рядовой.

 

иглы в глазах и шило в жопе

Дисклеймер: это не фанфик и не косплей, но совпадения имён, названий, локаций и сюжетов с «Мором. Утопией» глубоко неслучайно.

Глава 1,
в которой я знакомлюсь с действующими лицами

Сейчас, когда я думаю обо всём, что произошло, мне приходит в голову, что я ни черта не знал и не знаю — и, вероятно, именно поэтому Симон выбрал меня в спутники. Довольно бессмысленно рассказывать, где и при каких обстоятельствах мы с ним познакомились (да я уже этого и не помню), достаточно знать, что он обещал мне утопию.

И поэтому мы приехали в Город.

инвертированные маги

(далее…)

celestial

хочешь — рви себя, хочешь — бей себя, проверяй себя на излом, хочешь — пей себе и пой весело, побеждай без подлянок зло, будь бесхитростным, честноискренним, рассыпай медяки любви, но в конце — всё одно не истина, а обман и галимый вид из окошка в твоём двухзвёздочном наспех купленном номерке, что ютится за винно-водочным филиалом ООО «Кедр».

тут, в раю, всё давно распродано — баннер стоит полтинник в день, богу тоже ведь нищеброды, блин, не сдались (впрочем, так везде). ты был правильным, ты был паинькой — получай свой конкретный пай: чай, пакетик с бельём запаянный, сто рублей — и не выступай. можешь бизнес открыть селёдочный, экспортировать рыбу хек (одолжишь у Харона лодочку за процент или два, хе-хе) — это будет, конечно, с толком всё, монополии здесь в ходу: бог и сам конкурентов долго сёк и вообще не имел в виду. развернёшься с такой зарплатою, серафимы вот крышанут, ну а дальше всё по накатанной: тут подмазать, а там толкнуть, здесь обрезать немного плату тем, кто хреново верит в Христа.

а потом — филиал на Лапуте, взятки гладки, душа чиста — это рай настоящий, прибыльный, без терзаний, проблем, забот. может даже построишь рибону-блин-клеиновых дел завод (это допуск, да, к эволюции — станешь прям-таки демиург! увеличишь кайф от поллюций им, ну и прочая ловкость рук — и смотри, тебе уже люди там строят классные алтари!).

это всё, сам знаешь, прелюдия — дальше будет на раз-два-три: по дешёвке отыщешь нимб, его — обменяешь на кус ребра, тот — на полкило мяса нимфьего…

рай ведь — прибыльный бизнес, брат.

А. Б.

милые люди —
             весёлые, карусельные,
ветер на вас
         ситом звёзды высеивает,
и вы — кружитесь, кружитесь,
                        сизые, серые
с зонтами наперевес.

а небо, милое небо —
                   такое красивое! —
трепещет, пробитое
                    Адмиралтейским осиновым;
и вы всё кружитесь, кружитесь —
               серые, сизые —
и не смотрите вверх.

а наверху фламинго розовокрылый
рубиновыми оперениями укрыл вас.

и весь ваш мир — 
          клёкот небесный, фламинговый,
а вы — такие маленькие, 
                            одномиговые,
не чуете, что — чьё-то одно
                            подмигивание —
вам отбрызжется в стон.

в круглых лужах 
                 — круглых зонтов отражения;
песок в часах вселенских —
                   в вечном движении,
и вот — движение, и уже — неужели мы
отраженья зонтов?

а наверху фламинго розовокрылый
рубиновыми оперениями укрыл вас.

пред-осеннее клёновое

завернулся в зелёный лён,
разветвился под небом клён,
раззмеился по-над землёй,
размечтался и видит сон:

солнца рыжее колесо
по осоке летит в лесок,
рассыпает сердца в песок…
прокатилось, и клён — влюблён!
прокатилось, и клён — как клин
в синеглазое небо влип.

с неба сыплются журавли,
небо пятится от земли,
от тюленей, ослов и рыб:
пылью пуганное оно,
заворачивается в ночь —
только лунный холодный ноль
сохнуть выставило в окно.

а кленовых ладошек — на! —
не сочтёшь на изгибах льна.

ночь как бархатный шлейф длинна.

завернувшись в солёный лён,
тихо слёзы роняет клён:
слёзы жгут золотой песок,
что рассыпан был колесом,
оставляют на нём загар,
извергают ужасный жар —
всё горячее, всё горит!

растерявши свой дённый лён,
полуночный, увядший клён
по колено стоит в крови.

небо, силясь его увить
сыплет на земь клочки зари.

LCL

сначала не было ничего:
ни человека, ни вещности, ни лёгкости бытия —
мир напоминал клок грязной ваты.

потом из ничего выскочил золотой кузнечик,
крылышком поднял ветерок и обнажил нечто,

это всё потому, что он крылатый.

в этом «нечто» были ЖЖ, Монтекки, Капулетти, ты и я;
в шахматы играли Дали и Гойя;
ещё не живой и тем более ещё не мёртвый Элвис
разучивал три блатных под руководством Джимми Х.;
Эйнштейн перед зеркалом тренировался показывать язык.

а потом кого-то куда-то цапнула блоха
и мир развалился на ижицы и азы.

«зырь!» — гаркнул Элвис, —
«я теперь умею ходить!»

каждый, кто сам решится пойти, навеки один,
но всё же все мы ещё имели последний шанс,
сейчас — замереть первородным «вместе»,
в недооформившемся пра-тесте
любить друг друга такими, какие мы есть, но…

потом кто-то сделал первый шаг.

первый шаг освободил первый сантиметр
так называемого «свободного пространства» —
странные!
все тут же бросились в него и ощутили на себе мир
метрических мер,
где каждый может столкнуться с другим.
после — тривиальная химия:
выталкивали друг друга из нашего ставшего почему-то тесным кокона,
из окон выкидывали, выпихивали дверьми.
быть не одним, а одними — ну, как оно?

с нашими лапами, головами,
зубами, когтями, изорванным знаменем,
вечными баррикадами,
мыслями-барракудами,
верами, мерами, ценами, менами,
душами, слушай-ка, верь мне — мы стали зверьми.

это не плохо, это — биологический факт,
Элвис родился, умер и мне ни капли не жаль —
точно так же родилесь-умерла птица дрофа…

хуже другое: сегодня решаем ножами,
завтра нажимом курка, послезавтра…
послезавтра наступит — здравствуй — ядерный рай.

кузнечик золотокрылый, больше — не прилетай.

незабудь

не забудь меня, когда я отцвету,
растворюсь корнями в вязком мареве,
улечу наверх смешным комариком…
не забудь. я скоро отцвету.

не забудь меня, когда я растворюсь,
расползусь по небу сладкой ватою
и вернусь — беспечною, крылатою;
не забудь — я скоро растворюсь.

не забудь меня, когда я прилечу,
в изголовье сяду с песней за руку
и лазоревым привижусь заревом.
жди меня, я скоро прилечу!

не забудь меня, когда тебе приснюсь
бесконечным радужным орнаментом,
а наутро — в серость вмёрзну намертво
и с тех пор ни разу не приснюсь.

незабудь меня, когда я не вернусь,
акварелью исступлённо-синею,
и тогда я — свежая, красивая —
со спокойным сердцем не вернусь.

Икар двукрыл

глаза — две диких
внеликих песни
упёрлись в небо где апострофом
застыл Икара
прожжённый профиль
на фреске грифельных
стен небесных

Икар знакомый земным
кудесник
слепил слепые нам
крылья мылом.
в людей упал бы —
и подарил им
дороги лестниц в небесный лес.
но

себя впечатал
дугой ресницы
туда куда всё не
допою я
и смертных звёздным
мелком малюя
больным он бьётся
а тихим — снится.

шинигами, майн либер

дождю без Интернета и его подарившим — посвящается

нас всегда убеждали — не гоняйтесь за малым,
в спектре радужных мер мир контрасность теряет,
и хотя мы лечим тоску иглоукалыванием,
мы пока что способны дотянуться до Рая…

если осень плясать в небе птицею-кровью,
своего журавля потеряешь в ладонях,
если свод, стекленея, становится кровлей,
значит в нём даже мой дельтаплан не утонет,

и пока мы с тобой изучали кислоты,
и пока мы себя называли богами,
наши души сплетались в цветы-сефироты,
наши пальцы учили словесные гаммы…

мы — не осень; мы даже не дети природы,
но зато мы умеем смеяться безбрежно,
мы — не боги? но Богу мы явно угодны.
а когда мы уйдём, мир останется прежним.

мы когда-то — уйдём? только если в обойме
прозвучит холостейший из выстрелов нами,
станет ясно, что срок уже вышел обоим,
станет ясно, что кольцами свился орнамент,

станет ясно, что жизнь была милым обманом,
умирают лишь боги — умирают не люди.
ты придёшь — с парабеллумом или с наганом —
шинигами, майн либер, — и завтра не будет.